Межрегиональная общественная организация ветеранов
подразделений специального назначения "Вымпел-В"
» » Генерал Кутепов. Часть 3

/ Очерки о первой мировой войне


Генерал Кутепов. Часть 3

Теги Кутепов
Не плачь о нас. Святая Русь,
Не надо слезь, не надо!
Молись за павших и живых:
Молитвы нам награда.


Из галлиполийской песни.



I.


Огромным табором на кораблях раскинулась Русская армия перед Царьградом. Но приплыли не завоеватели, осадившие город с моря, а разбитая, вытесненные из родных пределов, измученные войска.
В Царьград торжествовали победители, союзники России по Великой войне, а Русская армия, как бедная родственница, протягивала к ним руку за подаянием. На кораблях трепались сигналы бедствий — хлеба и воды.
Франция великодушно объявила, что она берет Русскую армию под свое покровительство, и на русских судах, взятых Францией со всеми на них нагруженными товарами под залог своей помощи, взви¬лись ее трехцветные флаги.
По международным правилам армия, отошедшая на чужую землю, должна разоружиться. Русские войска это понимали, но национальная гордость трудно мирилась с таким требованием, предъявленным сво¬ими союзниками. Ведь и Сербская армия была недавно лишена отече¬ства, однако без унижения высажена на чужую территорию...
Для Русской армии сдать свое оружие значило сразу обратиться в беженскую пыль. Острее всех почувствовал это генерал Кутепов н он отдал приказ, в котором потребовал от своих войск соб¬рать все оружие и хранить его под караулом, а каждой дивизии сфор¬мировать батальон из 600 человек, вооруженных винтовками, с пулеметной командой в 60 пулеметов.
Войска генерала Кутепова свое оружие сохранили.
Много дней стояла Русская армия перед Царьградом. Как ма¬рево в Кубанских степях, манил к себе город со стройными ми¬наретами за зеркальным Босфором и, как марево, Царьград был {125} недосягаем. Войскам генерала Кутепова было приказано высадиться в Галлиполи. Теперь эти войска были снова сведены в один корпус, во главе которого Врангель оставил Кутепова, произведенного за боевые отличия в Крыму в генерал-от-инфантерии.
В холодное ноябрьское утро к серым развалинам городка Галлиполи подплыли корабли с обломками Русской армии. Кутепов первым высадился на берег. Ему подвели коня. А. П. в сопровождении французского майора поехал осматривать место, предназначенное для русского лагеря.
В семи верстах от города майор широким жестом обвел го¬лое поле у подножья покрытой кустарником горы и сказал:
— Вот место для лагеря.
— И это все? — невольно вырвалось у А П. Майор молча наклонил голову.
Началась разгрузка пароходов. Из своих трюмов они изрыга¬ли тысячи грязных, голодных людей. В зимнюю стужу, под холодным дождем, войска располагались около мола на серых ослизлых камнях...
Сбылись вещие слова турецкого поэта — пророка Намык-Кемаль-бея, чья могила в Галлиполи почитается священной:
«Здесь упадет Россия на голые камни подбитым орлом с подрезанными крыльями».

II.

Уныние охватило войска в Галлиполи. Потеряли родину, выброшены на пустынный полуостров, впереди полная неизвестность.
Духовный надлом сейчас же сказался на внешнем облике войск. Подняв воротники шинелей с оборванными пуговицами и без погон, ходили по Галлиполи толпы хмурых людей. Искали щепки для костров. устраивали в развалинах логовища, продавали на базаре свои и казенные вещи. Старшим в чине чести не отдавали, считали, что бедствие всех сравняло. Быстро стирались все грани, столь необходимые в каждой армии.
{126} Городок опасливо смотрел на вооруженных нищих пришельцев и наглухо запирал свои двери.
А. П. сразу понял, какую тяжкую ответственность возложила на него судьба в Галлиполи. Он знал, что во многих лагерях, где содержались интернированные русские войска, люди совершенно опускались. В полной праздности жили на казенном пайке и целыми днями валялись на нарах. Цепенели физически и духовно.
Что делать? — задавал себе вопрос А. П. и мудрый ответ он нашел в своей душе. Надо строить жизнь, и в этой стройке каждая минута дорога и нет такого дела, которое было бы малым. Войска были без крова, грязные, обносившиеся. Было много больных.
Но чтобы строить, надо было прежде всего встряхнуть безвольную массу и влить в нее силу.
Это было трудно. Труднее, чем бросать войска в атаку или идти с добровольцами в ледяной поход. Тогда у начальника была власть, у подчиненных долг, вера, а теперь людская масса, как тесто, рас¬ползалась между пальцами. Каждый имел право уйти из армии на положение беженца.
В руках А. П. оставалась только нравственная сила и собствен¬ная воля.
— Дать порядок, — кратко приказал А. П. своим ближайшим помощникам.
С самого утра, как рачительный хозяин, А. П. обходил своим неутомимым шагом весь городок и лагерь. Как всегда был тща¬тельно одет, бодр и весел духом, точно окружающая обстановка была самая обыденная. За всем следил, все налаживал и заставляли работать и работать.
Офицеры работали наравне с солдатами. Разбивали лагерь, ко¬пали землянки, строили бани, носили с гор дрова, таскали из горо¬да в лагерь продукты, прокладывали узкоколейку,
— Никакая физическая работа не может быть унизительна, — неустанно твердил офицерам А. П,
Всегда задерживался около тех, которые выполняли наиболее трудную и грязную работу. Со всеми здоровался.
— У меня руки грязные, Ваше Высокопревосходительство, — говорил кто-нибудь из офицеров.
— Руки грязнятся не от работы, — отвечал А. П. и крепко пожимал руку.
{127} Очень быстро раскинулся полотняный поселок на прежнем голом поле, в «долине смерти и роз». Когда-то в этой долине цвели розы, а теперь они расползлись шиповником, в колючих ветвях которого гнездились ядовитые гады. В этой долине косила людей и мо¬скитная лихорадка.
Но не поселок для переселенцев на новых землях строил А. П., он строил военный лагерь но образцу векового уклада российских войск и с первых же дней в Галлиполи он стал требовать от всех чинов корпуса несения военной службы и полного подчинения воинскому порядку.
В своем приказе Кутепов писал:
«Для поддержания на должной высоте доброго имени и славы русского офицера и солдата, что особенно необходимо на чужой земле, приказываю начальникам тщательно и точно следить за выполнением всех требований дисциплины. Предупреждаю, что я буду строго взыскивать за малейшее упущение по службе и беспощадно предавать суду всех нарушителей правил благопристойности и воинского приличия»...
Ропотом встретили войска ото требование.
— Зачем теперь эта игра в солдатики? — Довольно...
— Пусть ругаются, — говорил А. П., — русский человек все¬гда ругает начальство. Сами потом поймут, что так надо... — и неуклонно проводил в жизнь дисциплину. Органически не выносил распущенности и расхлябанности. Непокорных немилосердно сажал под арест на гауптвахту. Он говорил:
— Наша борьба с большевиками не кончена. Для борьбы нуж¬ны люди с выдержкой, сильные духом и телом. Мы должны слу¬жить примером и для всей нашей молодежи...
Понимал А. П. и то, что только организованная военная сила поможет Главнокомандующему отстаивать в Константинополь инте¬ресы армии.
Взнузданные Кутеповым войска подобрались. Возмущаться «игрой в солдатики» перестали. Вместо ропота была уже общая дума — армия мы или нет в глазах союзников.
Сидевшие на «губе» в полуразвалившейся генуэзской башне, как-то раз, развлекаясь, решили произвести выборы «комкора» прямым и тайным голосованием. Единогласно избрали генерала Кутепова.
{128} «Кутеппашой» величали турки А. П.
Потянулись первые дни Русской армии на чужбине. Кончились походы, ушло боевое напряжение. Их сменила неподвижность бесцельность сидения. Было тягостно, голодно и холодно.
Французы отпускали однообразный скудный паек, командование помогало жалованьем от одной до двух турецких лир в месяц.
Генералу Кутепову как командиру корпуса, было предложено большее содержание, но он решительно отказался от такой, привилегии. Считал, что должен разделять все невзгоды со своими войсками. Сделал это просто и незаметно.
Как и все в Галлиполи, А. П. нуждался в самом необходимом особенно после сыпного тифа, которым заразился, обходя каж¬дый день госпитали.
Однажды, А. П. попросил офицера; ехавшего по командировке в Константинополь, обменять на лиры все скопленные им сбережения за свою службу при Деникина и Врангеле. А П. все еще считал свои сбережения богатством.
Офицер потом рассказывал:
— Уж очень мне не хотелось огорчать Комкора. В Крыму ло¬моть арбуза стоил тысячу рублей, а он, чудак, копил эти деньги. Ну, я продал кое какие свои вещи и привез ему несколько лир. До¬кладываю — больше никак не мог выручить за ваши деньги. Поверил. Поблагодарил и говорит — а то после тифа на одном пайке не скоро поправишься.

III.

Первый же приезд в Галлиполи генерала Врангеля вместе с командующим французской эскадрой адмиралом де Бон рассеял сомнения в вопросе об отношении союзников к Русской армии.
На параде Врангель заявил, что он только что получил известие о признании армии. Де Бон, казалось, подтвердил это. Он тоже держал речь перед войсками и, глядя на двуглавый орел, выложен¬ный из цветных камней и раковин на клумбе перед лагерем, воскликнул:
{129} — Я надеюсь, что этот орел, распластанный на земле, скоро взмахнет крыльями, как в те дни, когда он парил перед побе¬доносной Императорской армией.
Войска в Галлиполи приободрились. Думали — отдохнем, соберемся с силами и в поход, в Россию!
Но вскоре в Париже произошло падение кабинета, что повлекло за собою смену французского командования в Константинополе. Отношение Франции к Русской армии резко изменилось.
На генерала Кутепова посыпались требования о сдаче им оружия. А. П. отвечал, что винтовки необходимы для обучения полков и юнкеров.
Тогда было потребовано сдать пулеметы или, по крайней мере, замки от них под охрану сенегальцев.
А. П. ответил, что охрана пулеметов вполне надежна в самом корпусе.
Французы, наконец, прислали категорическое требование сдать все оружие.
А. П. категорически ответил, что оружие у корпуса может быть отнято только силою.
Не запугали А. П. и назначенные французским командованием маневры сенегальцев при поддержке миноносцев. На полученное предупреждение об этих маневрах А. П. ответил:
— Какое совпадение ! У меня на этот день тоже назначены маневры в полном боевом снаряжении.
Разоружить силою Кутеповский корпус у союзников рука не поднялась. Было решено добиться рассеяния Русской армии иным путем.
Генерала Врангеля перестали пускать к своим войскам. В Галлиполи было вывешено объявление, что армии генерала Врангеля больше не существует. Ни Врангель, ни его начальники не имеют права отдавать приказания. Все вывезенные войска из Крыма объ¬являлись свободными беженцами и подчиненными в Галлиполи толь¬ко французскому коменданту.
Однажды патруль сенегальцев за пение в городе арестовал двух офицеров, избил одного прикладами до крови и отвел арестованных во французскую комендатуру. Начальник штаба тотчас пошел к коменданту и потребовал освобождения арестованных. Комендант отказал и вызвал караул под ружье. Начальник штаба {130} вызвал две роты юнкеров. Сенегальский караул бежал, бросив два пулемета. Арестованные были освобождены, французы перестали высылать свои патрули по Галлиполи.
Перед домом французского коменданта русские устроили кошачий концерт. На принесенную жалобу А. П. выразил сожаление и только удивился, как могли допустить такое безобразие французские часовые.
— Быть может, там не стояли ваши часовые? — спросил А. П. Ему ответили, что стояли.
— В таком случае разрешите мне ставить к вам своих часовых, и я уверен, что больше таких историй не повторится.
Предложение А. П. было отклонено. Юнкера, проходившие строем мимо французской комендатуры пели:

«Скажи-ка, дядя, ведь не даром
Москва, спаленная пожаром,
Французу отдана»...

В Галлиполи появились агитаторы для пропаганды переселения в Бразилию и возвращения в Советскую Poccию. Вывешивались соответствующие объявления за печатью французского коменданта. В этих объявлениях указывалось, что вернувшихся в Советскую Россию встретят «радушный прием», а переселенцы в Бразилию получат в штате С. Паоло землю, инвентарь и денежную субсидию.
Охотников испытать на себе «радушный прием» большевиков нашлось немного, зато Бразилия внесла большой соблазн.
Во всех палатках начались ожесточенные споры. Решившихся уехать стали называть «бразильянцами». «Бразильянцы» говорили:
— Да. мы уезжаем в Бразилию. Вооруженная борьба с большевиками без помощи союзников теперь немыслима. Союзники об этом не думают, и всем нам пора становиться на собственные но¬ги... Не весь же свой век жевать обезьяньи консервы и чортову фа¬соль... Вырвемся отсюда, и нам повсюду широкая дорога.
Счастливый путь, — отвечали им, — становитесь бразильянскими подданными, изменяйте России и армии.
— Да что вы все кричите Россия, армия ! России нет, есть СССР, а Русская армия жива как волосы, что растут еще на коже {131} мертвеца. Непременно приму бразильянское подданство..
Не я—изменил русскому народу а он вышвырнул меня. И не хочу больше знать нашего «богоносца». Ты не подашь руки предателю, убийце, растлите¬лю. А чем лучше наш народ? Большевики предавали Poccию, мучи¬ли Царскую Семью, оскверняли все святыни, мощи, храмы, а что делал народ? Пусть; хоть бы безмолвствовал. Нет он сам помогал поджигать Россию со всех концов, а нас встречал пулеметами. Только когда большевики скрутили его в бараний рог, он стал безмолвствовать. Безмолвствует и лижет руки своего нового господина. Отечество, порабощенное, остается отечеством. но отечества приявшее рабство для меня не храм, а скотный двор...
Подымался шум, вопли. Каждый старался перекричать другого.
— Это кощунство, ложь... Так нельзя говорить о своей родине... Вон из нашей палатки... Уезжайте, хоть к чорту на кулички... Кто поневоле покорился, еще не значит, что он лижет руки своего господина... На поклон к татарам ездили Александр Невский и Дмитрий Донской... Большевики дождутся своего Куликова поля... Мы долж¬ны помочь нашему народу скинуть наваждение, а не возвращать своего билета...
Никого такие споры не переубеждали, каждый оставался при своем решении.
В Бразилию поехало около двух тысяч человек. Многие бро¬сали армию и потому, что устали от войны, от всего, что напоминало ее. Уезжали также из за личных обид. Солдат тянуло сесть на землю.
Всех уехавших в Бразилию туда не довезли. Их высадили в Аячио на острове Корсике. Бразилия никаких обещаний на переселение в нее русских беженцев не давала.
Одновременно с пропагандой французы постоянно грозились, что скоро перестанут содержать русских беженцев, и время от време¬ни сокращали свой паек.
В объявлениях говорилось, что Франция, изнуренная войной, не может «продолжать бесконечно приносить столь тяжелые жертвы». Каждый месяц ни питание русских беженцев она будто бы тратит сорок миллионов франков, тогда как гарантии Русской армии в судах и сырье не превышают всего тридцати миллионов.
В таких заявлениях было явное преувеличение. По заготовочным ценам французского интендантства общая стоимость содержания {132} 1-го корпуса в Галлиполи обходилась французам всего один миллион семьсот тысяч франков в месяц.
Подобные объявления сильно били и но национальному самолюбию. В них указывалось, что для русских офицеров и солдат является «вопросом чести и достоинства» перестать жить на французский счет и что надо уже собственным трудом обеспечивать себе «честное и до¬стойное существование».
Поняли русские войска, что, действительно, горек хлеб на чужбине.
Генерал Врангель, всегда порывистый в своих действиях, оскорбленный отношением французского командования лично к нему и к Русской армии, умышленно не заметил на одном рауте в Константинополе одного из представителей французского оккупационного корпуса. Генерал Врангель, обходя всех присутствовавших, с этим представителем не поздоровался. Создалось обостренное положение, и в скором времени французское командование объявило, что оно прекращает выдавать паек Русской армии в Галлиполи.
Врангель спешно вызвал в Константинополь Кутепова. Перед своим отъездом А. П. устроил секретное совещание со своими командирами, на котором было принято решение, как на случая ареста А. П., так и на случай действительного прекращения доставки питания 1-му корпусу.
В Константинополе А. П. явился к представителю французского командования и быстро уладил весь инцидент.
Спокойно и твердо А. П. сказал:
— Ваше право прекратить доставлять продукты моим войскам и я не могу входить в обсуждение ваших возможностей, но прошу вас принять во внимание и мое положение. Я не могу допустить, что¬бы мои люди умирали с голода или превратились в банду разбойников.
Я отдал распоряжение даже в случае моего отсутствия поступить так, как вы сами, генерал, поступили бы в моем положении, имея на руках голодные части и сознавая свою ответственность за них.
Собеседник генерала Кутепова понял его. Французское командование возобновило доставку продуктов русским войскам. А. П. беспрепятственно вернулся в Галлиполи. Попытки распыления армии все-таки продолжались. Одновременно в некоторой зарубежной русской печати усилились обвинения Куте¬пова в том, что он «в своем застенке» удерживает войска силой.
{133} Чтобы положить конец всем таким нареканиям и выявить подлинное лицо своих войск, А. П. за свой страх и риск издал приказ, в котором он предлагал каждому чину 1-го корпуса в трех¬дневный срок решить свою судьбу — перейти ли на беженское поло¬жение или же остаться в рядах армии.
Опять начались мучительные думы. Никто теперь не спорил, не горячился, каждый молча принимал решение.
Армия осталась под своими знаменами. Ушло из нее только две тысячи.
Белая армия в Галлиполи так же, как на Кубани, снова добровольно принимала на себя подвиг дальнейшей борьбы с большевиками...
1-ый корпус сплотился вокруг генерала Кутепова, духовная связь между ним и войсками стада неразрывной. Попытки распыления войск в Галлиполи прекратились. Французы не могли не почувство¬вать уважения к войскам, сохранявшим верность знаменам. С большим тактом и предупредительностью французский комендант и штаб 1-го корпуса стали сглаживать все происходившие мелкие недоразумения.
Французские офицеры присутствовали на всех русских парадах и приглашали представителей русского командования на свои праздне¬ства. Особую корректность к генералу Кутепову проявляли всегда, французские моряки дежурного миноносца в Галлиполи.
Нападки на «мрачную Кутепию» и «Галлиполийскую каторгу» про¬должались лишь со стороны таких русских газет, как «Воля России» и «Последние Новости». Делалось это под предлогом защиты войск от произвола генерала Кутепова.
Все эти газеты, хотя бы с самыми резкими нападками на А. П., всегда вывешивались в Галлиполи на стенах и прочитывались на сеансах «Устной газеты».
Обменивались впечатлениями:
— Здоровы писать... Пропали бы без них... А еще историк... А эсерам все хочется ввести в дисциплину свое постольку-поскольку... Хоть бы справились, какая дисциплина, в иностранном легионе, туда ведь тоже поступают добровольно...
Как-то раз А. П., выйдя из штаба со своим офицером, увидел такую обличающую его газету и около нее кучку людей, внима¬тельно ее читавших. А. П. усмехнулся и сказал:
{134} — Наверно опять меня обкладывают... Хоть бы из-за элементарной справедливости сначала посмотрели своими глазами, что в действительности происходит в Галлиполи, а потом бы уже ругали...
— А что вы сделали бы, спросил офицер, — если бы в и Галлиполи приехал сам профессор Милюков...
А. П. остановился.
— Что я сделал бы? я бы вызвал всех начальников ча¬стей и начальника судной части и в присутствии профессора Милю¬кова приказал бы им не чинить ему ни малейшего препятствия. Пусть профессор ходит по всему лагерю, смотрит все, что хочет, и говорит c кем угодно и о чем угодно. Пусть разговаривает со всеми арестованными, пусть просматривает все судные дела.
— А потом ?
— Потом? — Я не забыл бы долга гостеприимства и угостил бы профессора нашим лучшим галлиполийским обедом.

IV.

Хлынула южная весна. Стаи птиц спешили на родные гнезда. Люди не находили себе места.
Все чуждо кругом!.. Застывшие кипарисы на кладбищах, усеянных каменными столбиками вместо крестов. Караваны надменных верблюдов. Черномазые сенегальцы, фески, чужие обычаи, говор.
Уходили в лес, в поля или сидели на берегу моря. И здесь все дышало отлетевшей жизнью чуждых народов.
За узким Геллеспонтом серели в дымки холмистые берега Ма¬лой Азии. Оттуда по плавучему мосту переправлялись в Галлиполи полчища Ксеркса войною на греков!..
По Галлиполи гремели доспехами рыцари, поднявшие меч, за освобождение Гроба Господня из рук неверных.
В Галлиполи высадились турки, обрушившиеся на славянские страны.
В лесах находили скелеты. Рядом с ними черные каски с потускневшим орлом.
{135} И потому ли, что было все чуждо кругом или потому, что душа тосковала по родной земле, внезапно вставали родные картины.
Промчится ли с победным визгом черная стайка стрижей, и вдруг вспоминается песчаный обрыв над заводью тихой реки. В том обрыве круглые дырки в гнезда стрижей...
Подует ли ветер, и будто доносится запахи медвяных лесов... Шумит ли о камни неумолчный прибой, и чудится гул величавого бора...
Переносятся мысли на близких. Что с ними теперь? Плачут плачем Ярославны... И никто не знает о нашей судьбе. Опрокинуты в море... Кто в том виновен? Где правда? У нас или у нашего народа, изгнавшего нас? Нам казался народ обезумевшим, а, быть может, мы сами были безумными... Зверь из бездны таился и в каждом из нас... Во многом виновны...
Металась душа, тосковала и жаждала очищения от греха и крови, от грязной накипи буйных лет.
Полковые церковки были полны. В них все дышало горячею верой. Иконы, любовно расписанные на досках из под ящиков, цер-ковная утварь, искусно вырезанная из консервных банок, медные гильзы и обрубки рельс, подобранные под колокола...
В дни Великого Поста усердно молились о целомудрии, смиренномудрии, терпении и любви...
— Тоскуют, тоскуют люди, говорил А. П., — опять один не выдержал, застрелился.
Сильно беспокоился А. П. о молодежи. Гражданская война закрутила многих прямо со школьной скамьи. Их наставницей в жизни стала смерть. Приобщились к ней.

«Да простит нам Бог грехи:
Bсе мы смерти женихи»...

— Так писал молодой поэт. Но как только в Галлиполи смерть отошла и снова стала таинственной гранью, жизнь со всеми тайнами своего бытия стала звать к себе молодые души. Появилась неутолимая жажда учения.
В Кутеповском корпусе было много культурных сил. Среди офицеров, юнкеров, вольноопределяющихся отыскались профессора, {136} преподаватели, журналисты. Все их культурные начинания встречали у А. П. горячий отклик и полную поддержку. Требовал только одного, чтобы в условленный срок было начато задуманное дело. Не любил слов, не претворенных в действие.
Неожиданно быстро расцвел Галлиполи духовной жизнью. Открылись общеобразовательные курсы, офицерские школы, юнкерские училища, гимназия, детский сад. Возникли всякие кружки. Издавалась «Устная Газета», рукописные журналы, читались публичные лекции. На развалинах акрополя был устроен театр. Запели хоры, заигра¬ли оркестры. В художественной студии готовились к выставке.
Стали сильно увлекаться и спортом. Играли в футбол. Тренировались к «Олимпийским состязаниям» по легкой атлетике. Гордо¬стью корпуса была Гимнастическо-фехтовальная школа.
Повсюду и везде А. П. был желанным гостем.
Совершенно случайно А. П. узнал, что Пражский университет открывает свои двери для русских студентов эмигрантов.
А. П. всполошился. Полетели письма, телеграммы, запросы. И толь¬ко благодаря настойчивости А. П. ему удалось отправить в Прагу своих студентов-галлиполийцев. Предварительно всех студентов академическая группа 1-го корпуса подвергла коллоквиуму.
— Помните, — говорил А. П. уезжавшим студентам — вы сы¬ны великой России и вам на чужбине теперь более чем когда-либо, надо с достоинством нести русское имя и представительство своей на¬ции.
Своих студентов А. П. никогда не забывал. Всегда их навещал проездом через Прагу и с любовью и гордостью длился потом своими впечатлениями. В библиотеке А. П. хранились присланные ему его студентами-галлиполийцами защищенные ими диссертации с задушевными надписями на них.
Долго еще после Галлиполи А. П. получал письма от молодежи со всех краев русского рассеяния. Многие по окончании гимназии или корпуса запрашивали А. П.. что теперь делать, и А. П. неизменно отвечал:
— Вам, молодым силам, придется строить Россию. Продолжайте учиться, копите знания, вбирайте в себя все лучшее, что видите за-границей, и не бойтесь никакого труда. Помните о Царе-плотнике...

{137} Как самому человеку неприметно его развитие, так и войскам в Галлиполи не было видно их собственное перерождение. Глубоко за-таили всю напряженность и грусть, и казалось, что живут обычной жизнью гарнизона на знойной окраине мирной России.
Свисают по древкам трехцветные русские флаги. Недвижно сто¬ят часовые у покрытых чехлами знамен. Вдали, точно чайки на волнах, колышутся белые пятна рубах учебной команды. Доносятся песни широких степей. В речке полощут белье. Из кухонь стелит¬ся дым. Играют зарю трубачи. Зовет к вечерне звон...
Изо дня в день караулы, наряды, ученья. Все те же интересы полка. Наш полк лучше всех прошел на смотру... В ночную тре¬вогу кавалерия выскочила первой, наверно, заранее пронюхали в штабе... Комкор вызывал командиров, уж не идем ли в поход... И сразу все мысли бежали к России.
Жадно ловили слухи и вести о ней.
Узнали, что голод на Волге. Отказались от своего однодневного пайка. «Армия с сумой» сдала голодным свой скудный паек.
Загремел Кронштадт, и высчитывали сроки, когда подойдут корабли, чтобы везти всех на помощь матросам. Поднял восстание Антонов, и все верили что им взята Москва. Поджидали с часу на час, что Буденный взбунтуется и вызовет Русскую армию — ведь вахмистр царского полка. Ну, конечно, придется его произвести в ге¬нералы...
Гасли надежды. Снова окунались в жизнь гарнизона на знойной окраине мирной России.
Но приезжавшие гости в Галлиполи видели нечто другое.
Главнокомандующий видел овеянные славой полки. Под звуки Преображенского марша неслось громовое ура, колыхались знамена, сверкали штыки, мерным топотом гудела земля.
Старый почтенный юрист-генерал удивлялся:
Это рыцарский орден монахов. Тридцать тысяч здоровых тел, и ни одного, понимаете ли, ни одного покушения на честь и целомудрие женщин!
— Мы видели град Китеж и низко поклонились ему, — гово¬рили друзья армии, жившие тоже в изгнании.
{138}

V.

Врангель прилагал все усилия, чтобы добиться разрешения на расселение Русской армии по славянским странами. Переговоры затягивались. Для русских войск Сербия и Болгария становились обетованной землей. Постоянные консервы, от которых появлялись язвы на теле, и полное отсутствие зелени подкашивало людей, без того изнуренных войной и ранениями. Все чаще и чаще войска под торжественные звуки марша, хоронили своих боевых товарищей.
Смерть в Галлиполи стала снова величавой тайной. Умерший уже не валялся с раскинутыми руками, уткнувшись в землю никому не нужным комком, мимо него не неслась вихрем боевая жизнь. Умерший покоился в гробу, вокруг него мерцали свечи, хор пел надгробное рыданье. И это было странно. Отвыкли от благостной смерти. Пристально вглядывались в знакомое лицо вчера еще близкого человека, а сегодня отчужденного мудростью последнего познания. В застывших чертах не было недоумения, боли, гнева, всего человеческого, что оставалось на лицах у всех тех, чья жизнь так вне¬запно пресекалась в бою. И то, что в гробу было видно только одно лицо и грудь со спокойно сложенными руками, а все туловище и ноги были скрыты покровом, делало покойного таким же бесплотным, как святого на иконе. Подымалось скорбное уважение к праху. Не хотелось видеть безвестных могил, которые завтра плуг сравняет с землею.
Умерших хоронили на холму, где по преданию были похоронены пленные запорожцы и пленные герои Севастопольской обороны.
Следов от их могил не осталось. Чтобы не сравнялись с чужою землей и новые русские могилы, А. П. обратился к своим войскам:
«Русские воины, офицеры и солдаты!
... Воздвигнем памятник на нашем кладбище... Воскресим обычай седой старины, когда каждый из оставшихся в живых воинов приносил в своем шлем землю на братскую могилу, где вырастал величественный курган. Пусть каждый из нас внесет посильный труд в это дорогое нам святое дело и принесет к месту постройки хоть один камень. И пусть курган, созданный нами у берегов Дарданелл на долгие годы сохранит перед лицом всего мира память о русских героях»...
Потянулись вереницы людей, даже малые дети несли песок и камушки в своих ученических сумках.
{139} В жаркое июльское утро под безоблачным небом состоялось открытие и освящение памятника.
У кладбища выстроились войска с развернутыми знаменами и с медными трубами оркестров. Отдельной группой стояли почетные гости — представители местной власти и населения.
Шло торжественное богослужение. Пропели вечную память. Седой, в сверкающем на солнце облачении, с крестом в руках священник о. Миляновский начал свое вдохновенное слово:
«Путник, кто бы ты ни был, свой или чужой, единоверец или иноверец, благоговейно остановись на этом месте, — оно свято: ибо здесь лежать русские воины, любившие родину, до конца стоявшие за честь ее...
«Вы — воины христолюбцы—вы дайте братский поцелуй умершим соратникам вашим.
«Вы поэты, писатели, художники, баяны-гусляры серебристые, вы запечатлейте в ваших творениях образы почивших и поведайте миру о их подвигах славных.
«Вы — русские женщины, вы припадите к могилам бойцов и оросите их своею чистою слезой, слезою русской женщины, русской страдалицы-матери.
«Вы — русские дети, вы помните, что здесь, в этих могилах, заложены корни будущей молодой России, вашей России, и никогда их не забывайте.
«Вы — крепкие! Вы — сильные! Вы — мудрые! Вы сделайте так, чтобы этот клочок земли стал русским, чтобы здесь со временем красовалась надпись: «Земля Государства Российского», и pеял бы всегда русский флаг»...
К войскам обернулся командир корпуса — генерал Кутепов. Скомандовал:
— Всем парадом, слушай, на караул!
Блеснули и замерли штыки и шашки. Поплыли величественные звуки — Коль славен наш Господь в Сионе... Тяжелая пелена мед¬ленно сползала с памятника... Упала... Пнистые Дарданеллы и покры¬тые дымкой холмистые берега Малой Азии увидели каменный курган с белым крестом наверху.
Грек, мэр города, почтительно принял пергамент, которым памятник передавался на попечение города Галлиполи.
{140} Мусульманский муфтий в белоснежной чалме торжественно произнес:
— Для магометанина всякая гробница священна, но гробница, воина, сражавшегося за свое отечество, особо священна, какой бы веры ни был этот воин.
Перед памятником повел Кутепов свои войска церемониальным маршем. Склонялись знамена с последним прощальным приветом родным могилам.

VI.

Наконец, пришла долгожданная весть — славянские страны давали приют Русской армии.
Полотняный поселок стал постепенно пустеть. Уже проводили кавалерию, пехоту. В середине декабря приплыл пароход за последним эшелоном в Болгарию. С ним уезжал из Галлиполи и генерал Кутепов со своим штабом.
А. П. обменялся прощальными визитами с французским комендантом и мэром города. По всему Галлиполи было развешено воззвание, в котором командир корпуса благодарил гостеприимных хозяев.
В день отъезда все лавки в Галлиполи были закрыты, население во главе с греческим митрополитом провожало своих гостей. Французские офицеры явились на проводы в парадной форме и с русскими орденами.
А. П. обратился с речью к войскам и населению. Войскам он говорил:
— Вы целый год несли крест. Теперь в память галлиполийского сидения этот крест вы носите на своей груди. Объедините же вокруг этого креста русских людей. Держите высоко русское имя и ни¬кому не давайте русского знамени в обиду.
Поблагодарив еще раз население за радушный прием, А. П. напомнил первые дни в Галлиполи:
— Год тому назад мы были сброшены в море. Мы плыли неизвестно куда. Ни одна страна нас не принимала. Только Франция {141} оказала нам приют. Мы пришли на голое поле, и французские пароходы: непрерывно подвозили нам палатки и продукты... Мы ни одного дня не были оставлены без продовольствия... За благородную Францию и французский народ, ура!
Заиграла Марсельеза, ее сменил греческий гимн... Под звуки Преображенского марша пароход отплыл...
А. П. стоял на спардеке. Исчезла «долина смерти и роз», сливался с берегами городок, мерцали последние огоньки...
— Вот и закончилась наша история в Галлиполи, — сказал А. П. стоявшему рядом с ним офицеру. Помолчал немного и добавил — и я могу сказать, закончилась почетно... (См. Сборник статей: «Русские в Галлиполи» и В. X. Даватц и Н. Н. Львов: «Русская армия на чужбине».).

VII.

Болгария встретила Русскую армию радушно. В Софии представители Болгарской армии и общественности чествовали банкетом гене¬рала Кутепова и командира Донского корпуса генерала Абрамова. В своих речах болгары выражали радость, что они принимают у себя потомков героев Плевны и Шипки, высказывали надежду, что Россия скоро воскреснет и, «как могучий дуб, покроет своим зеленым шатром свою младшую сестру». Начальник штаба Болгарской армии полковники Топалджиков говорил русским генералам, что теперь «мы с вами, по братски, рука об руку, будем идти вперед».
Казалось, что русские войска нашли братский прием. Сохраняя свою войсковую организацию, они постепенно переходили на трудовое положение. Поступали на фабрики, заводы, в шахты. А. П. со своим штабом поселился в древней болгарской столице Великое Тырново. Все здесь хранило благодарное воспоминание о тех временах, когда Российская армия победоносно шла по Болгарии, освобождая ее от турецкого ига. Во всех присутственных местах висли портреты Царя-Освободителя, лучшие улицы и площади носили имена русских полководцев...
Мирная жизнь Русской армии в Болгарии продолжалась недолго. после Генуэзской конференции болгарское земледельческое правительство Стамболийского подпало под влияние большевиков. Уже впоследствии, после падения кабинета Стамболийского, болгарская специальная {142} комиссия установила, что некоторые члены этого кабинета, а также целый ряд видных административных чиновников были подкуплены Советской властью.
В Болгарию наехали коммунистически агенты. Началась пропаганда и провокаторская работа большевиков. Болгарское общественное мнение искусно натравливалось против «Врангелевской армии».
Одновременно началось недостойное вмешательство болгарской вла¬сти в распорядок жизни русских войск. Болгары потребовали снять русский национальный флаг со штаба корпуса, и не позволили русским офицерам носить оружие. Запретили генералу Врангелю въезд в Болгарию. Конфисковали имущество и денежные средства Русской армии. Правительство Стамболийского объявило, что оно приложить все усилия добиться отправления русских войск в Советскую Россию. Наконец, были сфабрикованы подложные документы, компрометирующие генера¬ла Врангеля и его штаб в заговоре против правительства Стамболийского.
Еще в первые дни начавшихся гонений болгарской власти против Русской армии генерал Врангель предписал своим войскам соблю¬дать полное невмешательство во внутреннюю борьбу болгарских политических парий, и только в случае, если положение станет нестерпимым, русским войскам сняться с мест и идти в Cepбию в надежде, что она откроет свои границы для гонимой Русской армии. (См. В. Даватц: «Годы», стран. 167.).
Генерал Кутепов в свою очередь приказал соблюдать полную выдержку при всяких провокационных выходках болгарских вла¬стей и ни в коем случав не прибегать к оружие.
В середине мая, в самый разгар преследований Русской армии, к даче А. П. незаметно, под прикрытием возов с сеном, подкра¬лись болгарские жандармы. А. П. в это время был в штабе. Около ворот дачи стоял дежурный офицер-конвоец.
Жандармы набросились на офицера и ударили его по лицу палкой.. Офицер выхватил револьвер. Жандармы с руганью отшатнулись. Офицер колебался одно мгновение, а потом швырнул револьвер на землю. Жандармы схватили офицера и поволокли его.
Все это увидел из окна другой офицер. Немедленно он вызвал. весь конвой, а сам бросился к телефону. Вызвал генерала Кутепова, доложил ему о происшедшем и просил разрешения отбить офицера и проучить жандармов.
{143} А. П. категорически запретил оказывать какое-либо сопротивление болгарской полиции и сказал, что сейчас снесется с болгарской властью.
Начальник штаба Болгарской армии полковник Тополджиков по телефону попросил А. П. приехать в Софию для личных переговоров, причем дал честное слово офицера, что А. П. после свидания беспрепятственно может вернуться к своим войскам. А. П. обещал выехать в Софию в тот же день.
Одного штабного офицера его знакомый болгарский общественный деятель предупредил, что в Софии генерала Кутепова ждет арест. Офицер тотчас сказал об этом А. П.
— Это быть не может, сказал А. П., но во всяком случае мне ехать надо, я обещал...
На другой день полковник Тополджиков в своем кабинете объявил А. П.. что он арестован и по распоряжению правительства подлежит высылке из Болгарии.
— А где же ваше офицерское, слово? — спросил Кутепов Тополджикова.
Тополджиков промолчал. Тогда А. П. потребовал, чтобы к нему были вызваны его жена и личный секретарь.
По приезде Л. Д. Кутеповой и секретаря оба они были арестованы на вокзале и препровождены в гостиницу к А. П. В этот же вечер все трое должны были выехать заграницу.
Поднялся вопрос, куда ехать. Болгарское правительство давало разрешение на выезд во все соседние страны, кроме Сербии. В конце концов на паспортах изгнанников были поставлены визы на въезд в Константинополь через Грецию.
Перед самым отъездом А. П. подписал свой прощальный приказ по 1-му корпусу. Этот приказ оканчивался словами:
«При всех обстоятельствах берегите честное имя русского воина и любите Родину выше всего».
В отдельном вагоне А. П., его жена, секретарь и еще один офи¬цер, вызвавшийся сопровождать А. П., были отправлены на границу.
Болгарский Царь, для ограждения генерала Кутепова от всяких неприятностей по дороге, приказал двум своим адъютантам сопровождать А. П. до самой границы.
{144} На греческой границе А. П. встретили греческие офицеры и передали ему, что по распоряжению их правительства А. П. может остать¬ся в Греции. На вокзале в Андрианополе А. П. опять встретили греческие офицеры и проводили его до самой гостиницы. А. П. Поехал благодарить за внимание командующего войсками Андрианопольского округа.
Из Андрианополя А. П. отправился в Салоники, чтобы ждать здесь визу на въезд в Cepбию. Через несколько дней пришла, виза для А. П. и его жены.
— Не понимаю, почему вам не прислали виз, — сказал А. П. двум своим офицерам. — Когда приду в Белград, сейчас же нач¬ну за вас хлопотать.
А. П. уехал. Прошло несколько недель, офицерам виз не высылали. Наконец, пришло письмо от адъютанта А. П. В своем письме он писал:
— А. П. в русском посольстве несколько раз просил выхлопо¬тать вам визы. Ему, конечно, обещали и ничего не сделали. Чинишки у вас паршивенькие, а наши высокие дипломаты не любят беспокоить себя по таким пустякам. Мне же в посольстве сказали, что пока сербский Король не женится на румынской принцессе, а свадьба их отложена из за болезни греческой Королевы, виз вам не пошлют.
Прочитав такие неутешительные вести, один офицер оказал другому:
— Конечно, лестно, когда твоя судьба переплетается с тремя царствующими домами, но не будем честолюбивы и смело двинемся вперед безо всяких виз. Не хитрая штука перейти границу.
Через несколько дней оба офицера, явились к А. П.
— Не растерялись! спасибо вам, — сказал А. П., пожимая им руки.

VIII.

В Сербии генерал Кутепов поселился в предместье Белграда в маленьком домике из трех комнат. Вместе с ним, кроме его жены, брата и вестового, жили еще адъютант и личный секретарь. Bcе существовали на скромное жалованье, получаемое А. П.
{145} Врангель предлагал Кутепову внести в смету расходов Главного Командования содержание его адъютанта и секретаря, но А. П. запротестовал.
Кто-то передал А. П., что будто бы в штабе Главнокомандующего говорили:
— Приехал теперь сюда еще Кутепов со своей сворой...
Для А. П. это было достаточно, чтобы решить содержать «свою свору» на свой счет.
Жиль А. П. очень скромно, но радушно. Не проходило ни одного дня, чтобы кто-нибудь не навестил Кутеповского домика. Общедоступность А. П. была всем известна. Еще на войне, когда он командовал корпусом, а потом армией, к нему мог явиться каждый офицер безо всякого своего предварительного рапорта по начальству.
В те времена в приемной А. П. часто можно было слышать, как взволнованный офицер спрашивал адъютанта, как ему быть, так как он пришел к генералу по личному делу безо всякого разрешения на то от своего командира.
А. П. был зачислен в списки всех старых добровольческих полков, и поэтому адъютант всегда советовал:
— А вы сразу говорите, что являетесь к генералу, как к стар¬шему добровольцу, а потом уж рассказывайте в чем ваше дело. Толь¬ко предупреждаю вас, говорите все начистоту, безо всякой утайки, и ни в коем случае не старайтесь себя выгораживать. Тогда генерал пойдет вам навстречу и сделает все возможное, чтобы вас вызволить.
И теперь к А. П. шли офицеры и солдаты со всеми своими заботами. Кто еще не устроился на работу, кто задумал открыть какое-нибудь предприятие, чтобы встать на ноги, кто бился в отчаянной нужде из за болезни жены, кто решил переехать в новые страны или вы¬писать к себе своих родных тот шел к А. П.
В личное распоряжение А. П. поступали денежные суммы от частных лиц для поддержки Галлиполийцев. Эти суммы он хранил в банке и давал отчет в их расходовании своему секретарю.
— Надо, чтобы хоть кто-нибудь знал, куда я трачу эти деньги, — сказал А. П.
А. П. положил за правило — никому не выдавать единовременного пособия больше определенной суммы, слишком велика была у всех нужда. Иного просителя эта сумма не удовлетворяла, и он объяснял почему. Если доводы были убедительны, А. П. говор им {146} — Я вам дам больше, но все что свыше, это взаймы, из личных моих средств, — и ставил срок уплаты долга.
Редко, кто возвращал А. П. свой долг. Тогда он вызывал к себе секретаря:
— Я из пожертвованных сумм, передал лишнее одному чело¬веку, он денег не вернул, так что этот долг буду теперь погашать я сам ежемесячными взносами, а вы уж считайте, сколько там за мной остается, и напоминайте мне.
Весь дом в такие месяцы питался преимущественно макаронами.

А. П. иногда обманывали самым беззастенчивым образом, в этом он убеждался много раз на опыте и часто говорил, что мы живем в такое время, когда рушились все сдерживающие начала в человеке, однако чувство подозрительности к людям у А. П. было скоpее теоретическое. Ему трудно было представить себе, что именно этот человек, который сейчас находится с ним в общении, способен на обман. Неспособный сам на ложь А. П. даже как бы стыдился подозревать во лжи другого человека.
К А. П. шли не только его бывшие соратники по великой и гражданской войне, но и заезжали многие общественные деятели. Подолгу с ним сидели, разговаривали. У А. П. был неистощимый запас бод¬рости, и колеблющиеся и впадающие в уныние уходили после беседы с А. П. успокоенными. И не потому, что А. П. высказывал радужные надежды на скорое возвращение в Россию, он всегда говорил, что борь¬ба с большевиками предстоит длительная и упорная, но А. П. заражал своей верой в Россию. Эта вера была неопалимой купиной в его сердце...

IX.

В Белграде А. П. был назначен помощником Главнокомандующего Русской армией. Каждый день утром А. П. уходил в город к военному агенту в свой служебный кабинет, но почетная долж¬ность, которую занимал А. П., его совершенно не удовлетворяла. Он тяготился бездействием.
Еще в Галлиполи, в кругу близких людей, А. П. высказывал свой взгляд, что открытая вооруженная борьба с большевиками кон¬чена и что теперь эта борьба должна принять иные формы. {147} Какие? —чисто революционные. Вместе с тем А. П. считал, что во главе русского национального освободительного движения должно встать лицо, пользующееся по своему прошлому уважением среди иностранцев и незапятнанное кровью междуусобной войны.
— Все наши генералы на всех фронтах потерпели поражение, — говорил А. П., — нет теперь веры в генералов. Единственное лицо, которое может нас возглавить — это Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич... Его любили и солдаты.
Частые и продолжительные беседы на эту тему вел А. П. с Врангелем.
В марте 1923 года А. П. решил поехать к Великому Князю Николаю Николаевичу. А. П. был принят им два раза.
— В первый раз, — рассказывал А. П., — Великий Князь не хотел и разговаривать о каком-либо своем возглавлении, но во второй мой приезд у меня был с ним продолжительный разговор. Я прямо указал Великому Князю, что его долг перед Россией перейти к активной деятельности. Я даже разгорячился...
В мае того же года Великий Князь Николай Николаевич переехал с Юга Франции в свое именье Шуаньи под Парижем. На¬чалось сосредоточение вокруг Великого Князя русских национальных сил. В начале 1924 года, еще до того времени, когда Великий Князь открыто принял на себя общее руководство национальным движением, он вызвал к себе А. Н. и предложил ему взять на себя работу специального назначения по связи с Россией.
А. П. согласился и доложил Врангелю о своем решении переехать в Париж.
21-го марта 1924 года генерал Врангель отдал распоряжение, скрепленное генералом Абрамовым, по которому генерал от инфантерии Кутепов освобождался от должности помощника Главнокомандующего.
В этом распоряжении генерал Врангель писал:
«Дорогой Александр Павлович! Ныне общее руководство национальным делом ведется уже не мною. Ты выходишь из моего непосредственного подчинения и не будешь уже руководить теми, кого не¬изменно водил в бой и закаливал в Галлиполи»...
После этого распоряжения А. П. долгое время не считал себя в праве вмешиваться в жизнь русских войск на чужбине и прини¬мать участие в работе Галлиполийского Общества.
{148} Сердечные проводы устроил генералу Кутепову весь русский Белград.
При прощании А. П. сказал офицерам:
— Если в Париже я останусь совсем одинок, все равно я не сойду со своего пути...

X.

После окончания гражданской войны в России все ее национальные силы замерли и находились как бы в параличе. Пафос борьбы увезла с собой в изгнание Русская армия, но и у армии в рассеянии он постепенно угасал.
Для такого человека, как А. П., это было непереносимо. Он не-устанно твердил:
— Жизнь русской эмиграции будет оправдана лишь в том слу¬чае, если она будет бороться за восстановление России и готовиться к действенному служению ей. Наш первый долг — всеми средствами помогать ее дремлющим национальным силам. Надо их раскачи¬вать, толкать на борьбу, вести пропаганду, заражать своею жертвен¬ностью...
Такие задачи требовали новые формы и новые пути борьбы, чисто революционные. Опыта в революционной борьбе у А. П. не было, все приходилось создавать внове. На каждом шагу встречались препятствия, но чем они были труднее, тем упорнее преодолевал их А. П.
Для него было необходимо прежде всего почувствовать биение сердца порабощенной России, узнать, чем живет и дышит русский народ, и узнать не от посторонних лиц, а от своих верных и преданных людей. Такие люди у А. П. были, их называли «Кутеповцами». «Кутеповцы» первые n начали свои походы в глубь России.
Они шли не в родных рядах своего полка, не плечом к пле¬чу, а в одиночку за тысячи верст от своих соратников.
Как бы ни были скромны поставленные задачи «походникам», опасность для них была одна — им всегда грозила смерть, но не в открытом бою, не на бранных полях, а в застенке, от руки палача.
Великое мужество и горящее сердце надо иметь, чтобы идти на борьбу в одиночку.
{149} Сурово и просто провожал А. П. своих «походников», сурово и просто они шли на свой подвиг. Некоторые ходили по многу раз... Не без волнения рассказывал А. П. :
— Денег в поход я давал мало, чуть ли не в обрез. Сами знаете, как трудно доставать деньги от наших патриотов. И что же? Возвращаются с похода и отдают мне оставшиеся деньги. Один так отдал чуть ли не полностью. Говорит, что там стал шофером и зарабатывал.
Еще не время и не место писать о всей той революционной работе, которую вел А. П. Слухи и вести о ней иногда попадали через большевицкую печать в зарубежную прессу. Вместо того, чтобы встречать смертные приговоры над «Кутеповцами» молитвою об убиенных или благоговейным молчанием, в эмиграции подымался шум и распри над еще дымящейся кровью.
В том, что писали о «Кутеповцах», была и правда, была и ложь. Но опровергать ложь, восстанавливать истину для А. П. значило — раскрывать свою работу, губить и подводить под расстрел еще не вернувшихся людей. Как в Галлиполи, так и в Париже А. П. молча сносил все нападки.
На одном собрании А. П. сказал:
— Конечно, только говорить о борьбе — это мало. И вот меня часто спрашивают: идет ли борьба? Многие думают, что борьба идет только тогда, когда они знают, как она идет. Я же могу вам ска¬зать одно: время от времени мы все узнаем о благородных жертвах этой борьбы, но успешна борьба только та, о которой не знает никто.
Познавал А. П. Советскую Россию, ее чаяния и нужды от своих «походников» и от тех, которые вырывались оттуда. Их рассказы были живые, яркие. Люди дышали воздухом России, воочию видели ее язвы. Но как на войне никто из своих окопов не может дать общей картины фронта, так и приехавшие из России рисовали всегда лишь ее отдельные уголки. Социальные, политические и психологические сдви¬ги во всей России надо было изучать, и А. П. изучал.

А. П. учился постоянно. Закостенелым человеком не был. С ним можно было говорить на самые различные темы и высказывать свои суждения, хотя бы и противоположный его мнению. Собеседника никогда не прерывал и внимательно его выслушивал.
— Я был бы очень вам благодарен, — еще в Галлиполи сказал А. П. своему офицеру, — если бы вы знакомили меня с разными политическими и социальными вопросами...
{150} Особую важность Д. П. придавал аграрному вопросу в России. Он считал крестьянство корнями Российского государства, соками коих оно питалось и развивалось, и неоднократно говорил, что только правильное разрешение аграрного вопроса, обеспечит устойчивость будущей национальной России.
Насколько важное значение придавал А. П. аграрному вопросу, об этом рассказывал П. Б. Струве.

Он вспоминал, как однажды в Крыму А. П. стал говорить ему «о том, в какой мере необходим для нашей борьбы надлежащий, понятный для крестьян подход к земельному вопросу», и как он — Струве — «оценил ту живость и настороженность, с которыми А. П., военачальник, прошедший в боевом огне путь от Новороссийска до Орла, относится к земельному вопросу. Тут сказались его политическое чутье и его патриотическая добросовестность». (См. Петр Струве: «Две речи» «Poccия и Славянство» 4/11 1933 г.).
С каждым годом в Париже ширилась работа А. П., но бывали и неудачи.
— Отчаяние — удел малодушных, — любил говорить А. П. и продолжал идти к своей цели.
— В борьбе и только в борьбе мы обретем свое Отечество, — подчеркнул А. П. эту фразу в одной из своих речей.

XI.

Еще в 1924 году генерал Врангель преобразовал Русскую армию за рубежом в «Русский Обще-Воинский Союз». Сохраняя за собой звание Главнокомандующего, Врангель тогда же объявил себя председателем Союза и вошел в подчинение Великому Князю Николаю Ни¬колаевичу.
В апреле 1928 года генерал Bpaнгель скончался в полном расцвете лет. Единое руководство Белой армией Великий Князь передал в руки Кутепова. А. П. был назначен на должность председа¬теля Русского Обще-Воинского Союза. Генерал Кутепов возвращался в армию уже ее главой.
Не прошло и года, как Русская армия понесла новую утрату — скончался Великий Князь Николай Николаевич. А. П. неизбежно ста-новится в центр активного Зарубежья.
{151} А. П. был по своим убеждениям монархистом, но благо России он ставил выше своего политического идеала. Он не считал себя в праве предрешать судьбы российского государства, его формы правления. Он боролся прежде всего за отечество, за воссоздание национальной России. Для А. П. так и для Белой армии, это была высшая ценность, непререкаемая. Перед нею в рядах армии смолкали и стирались все политические разногласия.
Еще B Галлиполи А. П. говорил:
— У меня в лагере под одной палаткой спят республиканцы и монархисты. Но это не важно... Я знаю одно, что и те и другие выполняли свой жертвенный долг перед родиной уверен и в том что в будущем, в нужный момент, они его выполнят снова...
Тогда же на вопрос одного общественного деятеля, как посту¬пила. бы армия, если бы она взяла Москву, А. П. ответил:
— Если бы армия взяла Москву, то потом... потом она должна была бы взять под козырек.
Не предрешая будущих форм правления в национальной России, А. П. тем самым не замыкался в узкий круг лишь одной партии. Он расценивал людей не по их политическим убеждениям. «Медью звенящей или кимвалом звучащим» был для него человек без горящей любви к России.
В деловом кабинете А. П. и у него на дому можно было встре¬тить общественных деятелей самого разнообразного политического направления и они находили с А. П. общий язык.
А. П. понимал, что освободительная борьба будет успешна только в том случае, если она станет опираться на широкие общественные круги, на Зарубежную Русь. Зарубежная Русь должна делить с армией нравственную ответственность за борьбу c III Интернационалом.
Генерал Кутепов вырастал в крупную политическую силу. Это учли его непримиримые враги.
Большевицкие агенты не выпускали А. П. из под своего наблюдения. Они дежурили около его квартиры, около канцелярии, летом даже около дачи. Многих А. П. знал в лицо.
Такая усиленная слежка за генералом Кутеповым вызывала беспокойство у его ближайших сотрудников.
Еще при Великом Князе Николае Николаевиче начальник канцелярии генерала Кутепова — князь С. Е. Трубецкой — говорил секре¬тарю генерала :
{152} — Необходимо, чтобы при А. П. была охрана. Вы близкий человек к семье Кутепова, не могли бы вы в этом смысле повлиять на гене¬рала или на его жену?
— Такие разговоры с генералом бесполезны, — ответил секре¬тарь, — генерал возьмет охрану только в одном случае, если полу¬чит приказание, а приказать ему может только Великий Князь Нико¬лай Николаевич.
Через несколько дней А. П. с весьма недовольным видом го¬ворил своему секретарю:
— Вы, кажется, с князем Трубецким интригами стали зани¬маться?
— А что, Ваше Высокопревосходительство?
— Да Великий Князь сказал мне, чтобы я пригласил кого-ни¬будь из своих офицеров для моей личной охраны.
— Очень хорошо...
— Ничего хорошего не вижу. Откуда я возьму денег для своей охраны?
— Да у вас же есть деньги на работу...
— Вот именно, что на работу, а не для моей безопасности.
Для своей борьбы А. П. доставал деньги с большими трудностя¬ми. Он часто говорил с горечью:
— Среди русских эмигрантов есть люди с большими средства¬ми, в миллионах ходят. Меня готовы приветствовать лучшими обеда¬ми и завтраками с икрой, с шампанским, а вот чтобы на дело дать — почти никогда. На борьбу дают деньги люди от станка; нищие. Святые это деньги.
Такие деньги А. П. считал себя в праве тратить только по пря¬мому назначению. И насколько он был равнодушен к своим деньгам, настолько был скуп и расчетлив с этими пожертвованными суммами.
В конце концов офицер для охраны генерала Кутепова был приглашен, но как только скончался Великий Князь, А. П. отказался от своей охраны. Как раз в это время в распоряжении А. П. было очень мало денег, а кроме того он считал свою охрану излишней потому, что некоторые его свидания происходили с глазу на глаз. В {153} таких случаях сопровождавший его офицер оставался на улице, и тем самым привлекал внимание большевиков-агентов.
Когда А. П. снова остался без охраны, группа офицеров-шоферов постановила давать каждый день в распоряжение генерала Куте¬пова машину.
А. П. запротестовал:
— Чтобы из за меня человек лишался своего дневного заработ¬ка? — Никогда!
И только после того как возразили, что отказ А. П. от дежур¬ного автомобиля будет оскорбителен, он согласился.
Перед Рождеством 1929 г. А. П. уехал в Берлин. Приехал к Сочельнику, который всегда проводил дома в кругу близких лю¬дей.
— Довольны ли вы своей поездкой в Берлин? — спросил ге¬нерала его секретарь.
— Да меня хотят опять втянуть в трест...
Под трестом А. П. подразумевал белогвардейскую организацию, созданную большевиками в Советской России для провокационных целей.
Рассказал А. П. и то, что при свидании в Берлине с двумя пpиехавшими советскими гражданами один из них предупредил его о готовящемся на А. П. серьезном покушении весною 1930 года.
Такие предупреждения А. П. получал неоднократно. К ним относился спокойно, но свою обреченность чувствовал.
— Я знаю, — говорил он, — когда я стану опасен для большевиков, они меня уберут.
Мирно и тихо прошли Рождественские праздники в семье генерала Кутепова.
В Крещенский вечер решили гадать.
— Дайте я вам погадаю А. П., — предложил один гость, — это¬му искусству меня научил в Монголии один шаман. Задумайте, что хотите.
А. П. сказал, что он задумал.
{154} Гадальщик зажег свечу. Поднес в ней руку и над самым огнем стал держать свой кулак. Потом выбросил зажатые в пальцах кости. Они упали на разрисованный китайской тушью лист. Гадальщик медленно произнес:
— Это будет так неожиданно, так быстро, так ужасно...
Оживлен и весел был А. П. После праздников. В его работе открывались большие возможности...
25-го января, в Татьянин день, А. П. поехал за город поздра¬вить одну почтенную именинницу. Было много народу. Там встретил офицера, который на другой день должен был со своей машиной приехать к генералу на дежурство.
— Пожалуйста, завтра не беспокойтесь, — сказал этому офице¬ру А. П., — ко мне не приезжайте. Я уду из Парижа искать дачу, а утром пойду в Галлиполийскую церковь на панихиду по генерале Каульбарсе.
И уже уходя, вдруг бросил фразу:
— А по мне, надеюсь, вы не будете служить панихиды...
На другой день 6-го января 1930 года генерал Кутепов стал жертвой большевиков. Пропал без вести, как на поле битвы.
Неизреченна красота подвига только когда подвиг доброволен. На свое жертвенное служение России А. П. добровольно пошел с юных лет. Bcю свою жизнь служил России и погиб во имя России.
— На костях и крови русского воинства созидались величие и сла¬ва Российского государства, — говорил А. П. на одном банкете, устроенном в его честь русской общественностью. — Русское воинство и здесь на чужбине не забыло своего жертвенного долга, перед роди¬ной...
— Во время покорения Кавказа, в одном бою, путь батареям преграждала расщелина. Строить моста не было времени. В боевом порыве офицеры и солдаты бросились в расщелину, и на их плечах,
по живому мосту, орудия въехали на позицию. Несколько человек было раздавлено, но бой был выигран.
{155} — Глубокая пропасть разделяет нас от утерянного Отечества. Но по славному примеру наших предков мы готовы стать живым мостом во имя грядущей России...
Возрожденная Россия помянет в своих молитвах своего верного сына воина Александра.

М. Критский.
Теги Кутепов

Дополнительно по теме

    Галицийская битва Галицийская битва
    Галицийская битва — одно из крупнейших сражений Первой мировой войны (август-сентябрь 1914), в результате которого русские войска заняли почти всю восточную Галицию, почти всю Буковину и осадили Перемышль. В операции участвовали 3-я, 4-я, 5-я, 8-я, 9-я
    Сражение при Сарыкамыше Сражение при Сарыкамыше
    Сражение при Сарыкамыше (9 (22) декабря 1914 года — 4 (17) января 1915 года) — оборонительная операция русской Кавказской армии против турецких войск в районе населённого пункта Сарыкамыш (ныне Турция) в ходе Первой мировой войны.
    Юденич Николай Николаевич Юденич Николай Николаевич
    Юденич Николай Николаевич (18.07.1862-05.10.1933). Генерал-майор (15.06.1905). Генерал-лейтенант (06.12.1912). Генерал от инфантерии (24.01.1915). Окончил Александровское военное училище (1881) и Николаевскую академию Генерального штаба (1887). Участник
    Медаль "За победу над пруссаками". 1759 год Медаль "За победу над пруссаками". 1759 год
    Медаль "За победу над пруссаками" учреждена 11 августа 1760 г. Медалью награждали солдат русской армии под командованием генерал-аншефа графа П. С. Салтыкова за победу над прусской армией при Франкфурте-на-Одере, у селения Кунерсдорф, 1 августа 1759 г.
Яндекс.Метрика
  • Школа тенниса СРЕДА ТЕННИСА
  • ЧОО Альпийский Вымпел
  • КОБУДО
  • ЦЕНТ ПАТРИОТ
  • ЧОО Ассоциация Вымпел
  • АМК
  • Санаторий Кисегач