Межрегиональная общественная организация ветеранов специального назначения "Вымпел-В"
» » Облик Кутепова - очерк К. Зайцев

/ Очерки о первой мировой войне


Облик Кутепова - очерк К. Зайцев

Теги Кутепов
Я впервые встретился с А. П. Кутеповым в его кабинете в Новороссийске, в бытность его военным губернатором Черноморской области. Он принял меня со свойственным ему серьезным и скромным достоинством. Я приехал из Ростова для получения материалов в связи с предполагавшимся тогда введением на территории, занятой белыми армиями, земства, и этим заданием моим определилась тема нашей тогдашней беседы — не длинной и достаточно формальной. Тем не менее уже тогда этот, ни одного лишнего слова не сказавший мне, молодой, ни разу не улыбнувшийся и все время в упор смотревший на меня умными пытливыми глазами генерал запомнился мне на всю жизнь.

Еще более ясно помню я его в другой обстановке — на Ростовском вокзале, в последние дни эвакуации Ростова, в жуткие дни, когда, как бывает всегда при эвакуации, сразу надламывался хребет власти, с трепетом пряталось по домам иди даже уходило в подполье все остающееся обывательски-солидное, а наружу выплывала отстоявшаяся было на дне и там притихшая обнищавшая муть.

И самое жуткое было то, что трудно было иногда провести грань между этими мародерами и некоторыми отбросами аппарата гражданской войны, которые в эвакуационной сумятице пользовались почти полной бесконтрольностью власти для того, чтобы отдаться какому-то садизму бессмысленного и не всегда бескорыстного произвола. Подобный индивид появился и в той теплушке, в которой устроился я. Он грубо «проверял» документы, чего-то требовал и шумел, грозясь высадить и бесчинствуя. Пришлось искать управы. И тут мне довелось вторично увидеть А. П. Кутепова. Мне не пришлось с ним говорить — достаточно было вмешательства его адъютанта. Но остался у меня в памяти образ Кутепова в черном плаще, в фуражке с малиновым околышем, со спокойным и сосредоточенным лицом, отдающего короткие приказания торопливо следующей за ним свите.

Все это были однако эпизодические встречи, случайные впечатления, лишь иллюстрирующие и подкрепляющие сложившуюся общественную репутацию А. П. Кутепова. Не только не возникло у меня никакой личной, хотя бы мимолетной и мгновенной связи с А. П., которая индивидуально окрасила бы эти впечатления и помогла бы мне хоть несколько проникнуть во внутренний мир этого незаурядного человека, но и самый образ его, отпечатавшийся в моем сознании, будучи ярким и четким, не носил характера какой-либо значительности или оригинальности: крепкий волевой генерал, на уровне тех задач, которые ставила перед белыми генералами гражданская война — не больше, не меньше...

Почувствовал я А. П. Кутепова, как личность исключительную, уже за рубежом и прежде всего не в порядке личного общения с ним, а, так сказать, сквозь среду людей, проникнутых его влиянием. Это новое мое «знакомство» с А. П. Кутеповым началось в Софии и продолжалось в Праге. Оно происходило в процесс общения, как с отдельными офицерами, так и с той очень значительной группой их, которая, в облике студенческой «молодежи», наполнила аудитории возникшего в чудесной Золотой Праге Русского юридического факультета и ряда других высших учебных заведений этого древнего славянского города, ставшего столицей молодой Чехословацкой республики. Тут я впервые с полной ясностью ощутил, какую огромную духовную величину являл собой тот молчаливый, скромный, серьезный генерал, с которым мне довелось познакомиться в свое время в Новороссийске...

Страшна была великая война. Но ее ужасы были поистине ничто по сравнении с ужасами войны гражданской. И когда гражданская вой¬на оборвалась, перед ее растерявшимися и униженными участниками стал вопрос: как жить дальние? Одни готовы были бежать от себя, от своего прошлого. Они готовы были проклясть это свое прошлое — лишь бы можно было, хоть этой ценой, уйти от него, стряхнуть его с себя, стать «обывателями» и погрузиться в новую, спокойную жизнь. Эта была своего рода капитуляция, духовное самоуничижение и самоуничтожение.

Всем памятен отход части русской общественности от армии, связанный с именем П. Н. Милюкова. Этот отход был однако лишь обнаружением очень глубокого и широкого процесса, и роль П. Н. Милюкова главным образом свелась к умелому политическому его использованию. Нервы не выдерживали наследства гражданской войны. Тут приходил П. Н. Милюков и освобождал от этого наследства. И, как всегда бывает в подобных случаях, малодушные загорались ненавистью к тем мужественным, кто, не желая следовать их примеру, находили в себе силу не порывать с гражданской войной.

Если с именем П. Д. Милюкова связана судьба слабых, то с именем А. П. Кутепова связана судьба мужественных.

Эти мужественные нашли в себе достаточно выдержки и твердости духа для того, чтобы не перейти, в процессе анархического дезертирства, на новое гражданское состояние и не превратиться в аморфную массу обывателей. Они сумели духовно демобилизоваться и, так сказать, отступить на новые позиции, не отрекаясь от своего воинского звания и не налагая клейма проклятия на свое прошлое.

Трудный искус стоял перед этими мужественными. Нужно было пройти путь своего рода духовного преодоления мук, грехов и преступлений гражданской войны во имя ее же правды. Многими этот немалый подвиг был осуществлен в горячке и суете жизни и в тиши тех убогих комнат, которые стали приютом русских беженцев в разных концах мира, — каждым по своему, как личное интимное его дело. Но существует в истории русского зарубежья явление, которое, надо думать, навеки веков останется памятным для России — некий массовый подвиг духовного преодоления мук, грехов и преступлений гражданской войны во имя ее же правды. Этот массовый, соборный подвиг был осуществлен в Галлиполи.

В толпе людей, которая оказалась выброшенной на этот пустынный берег из пределов России, быстро обозначились как бы два мирка, которые стояли друг против друга, утрачивая общий язык, проникаясь взаимной враждебностью, почти что ненавистью, — те, кто, ослабел, изменяли себе и своим соратникам и те, кто, почувствовав над собой твердую руку Кутепова, захотели и сумели остаться верными себе и друг другу. Чтобы измерить пропасть, которая легла тогда между этими двумя мирками, достаточно было поговорить с теми, кто остался в Галлиполи и с теми, кто его покинул. Вторые как бы мстили себе, укоризненно понося оставшихся, тогда как первые говорили о своем Галлиполи с чувством уважения, которое без преувеличения можно было назвать благочестивым.

И, действительно, Галлиполи было не только духовной санаторией, а как бы монастырем, в котором совершалось трудное послушание перед тем, чтобы войти в мир уже будучи связанными между собой узами принадлежностями к одному «ордену».

И что самое замечательное. Поскольку речь идет об оценке роли и деятельности А. П. Кутепова в этом деле, нельзя сказать, чтобы он по какому-либо определенному плану осуществлял некий продуманный замысел. Нельзя даже быть уверенным, что он отдавал себе полный и ясный отчет в том, что он делал. Создавалось галлиполийское детище Кутепова в органическом процессе как бы самопроизвольного роста, причем творческая энергия Кутепова проявлялась в таких естественных, простых, будничных, повседневных действиях, что даже слово «жесты» к ним едва ли подходит. В простоте, естественности и деловитости, с какими Кутепов совершал поступки, казавшиеся ординарными и будничными и оказавшиеся уже в самой близкой перспективе историческими, — сказался весь Кутепов...

В новом качестве видим мы Кутепова в Париже. И тут он делал большое дело. Задача сбереженья армии путем превращения ее основных кадров в организованные «запасные» части, куда члены бывшей армии входят своим как бы «вторым» лицом, остающимся однако их подлинным лицом, не стираемым будничными «штатскими» занятиями, — эта задача была, правда, тоже в значительной мере подготовлена галлиполийским сидением, но осуществлена она была ген. Врангелем. На плечи ген. Кутепова легла другая задача — создать в новых условиях зарубежного существования для членов белых армий некую действительную службу. Это было ни больше ни меньше, как задача создания аппарата организованной, но по самому своему существу индивидуальной, революционной борьбы за восстановление России...

И тут с необыкновенной яркостью дала себя знать исключительная сила личной связи, которая соединяла генерала Кутепова с составом армии.
Кутепов и Врангель! В некоторых отношениях генерал Врангель, конечно, затмевал скромного и деловитого Кутепова. У ген. Врангеля был подлинный талант властвования. От него исходила. некая поистине магическая сила, воздействие которой испытал всякий, кто хоть раз находился в его присутствии. Декоративно великолепный, он естественно повелевал, и окружающее его также естественно ему подчинялись. Власть его над массами была чудодейственной.

Кутепов не обладал подобными данными прирожденного правителя. Но поставим вопрос иначе. Кто мог, перебирая в своей памяти десятки и сотни знакомых ему имен из состава армии, остановить свой выбор на любом из них и, призвав в свой кабинет капитана или полковника, имя рек, из их числа, сказать ему : «полковник или капитан такой-то, у меня есть к вам дело; это очень ответственное поручение, и есть много оснований предполагать, что вы не вернетесь, если обстоятельства обернутся для вас неблагоприятно, — согласны ли вы взяться за него?» Кто мог задать такой вопрос сотням доблестных офицеров и быть уверенным, что не будет отказа, и что поручение будет свято выполнено и окажется в руках человека беспредельно преданного и абсолютно верного? — Я полагаю, что другого такого человека нет в нашем зарубежье и не было его даже тогда, когда был в живых ген. Врангель.

Со смертью генерала Врангеля и В. К. Николая Николаевича генерал Кутепов выдвинулся на боле видные роли: он, силою вещей, очутился на широкой политической арен. Быть преемником генерала Врангеля и В. Кн. Николая Николаевича Достаточно назвать эти два имени, чтобы измерить громадность требований, которые предъявлены были А. П. Кутепову, и чтобы создать себе представление о том времени политической ответственности, которое легло на его плечи.

И что же мы видим? Скромный, никогда сам себя не выдвигавший Кутепов, многим казавшийся как бы самой судьбой предназначенным на вторые роли, неожиданно оказался фигурой в некоторых отношениях политически более многозначительной, чем оба предшественника В составе элементов, определявших политический удельный вес и ген. Врангеля и В. Кн. Николая Николаевича были такие, которые, в известных отношениях усиливая их влияние и укрепляя его, в общем суживали сферу этого влияния. Кутепов был вне этих «условностей», он был Русская армия за рубежом, tout court, вне всего, что было привходящим и могло быть или казаться осложняющим. Он был воплощением и символом армии.

В этом своем качестве он становился фигурой политически центральной в русском зарубежье, значение которой непрерывно и сравнительно очень быстро возрастало.

Как-то естественно и незаметно, как впрочем, все, что являлось результатом деятельности Кутепова, Обще-Воинский Союз становился точкой приложения объединительных тенденций, все усилившихся в русском зарубежье, неким стержнем, вокруг которого уже обозначались процессы кристаллизации антибольшевицки активного и способного отказаться от партийно-политического доктринерства зарубежья.

Кутепов был, конечно, монархистом и при том монархистом не по головному убежденно, а по внутреннему чувству, монархистом до мозга костей. Но вместе с тем он был в такой мере — я не скажу, одержим Россией, слишком он был для этого слова спокойно деловит — а поглощен Россией, насыщен ею, что монархизм его, при всей его почвенности и укорененности, не мешал широте его политического кругозора и размаху его политической работы. Россия была для него выше монархии, а сам он был слишком скромен в своем чувстве служения России, чтобы навязчиво диктовать ей свои вкусы, чтобы посметь предъявлять ей какие бы то ни было ультиматумы.

С огромным тактом, который тоже оказался в значительной мере неожиданностью для многих, даже хорошо знавших А. П. Кутепова и склонных думать по опыту прежнего общения с ним, что он по разным свойствам своего характера мало приспособлен для большой, «государственного» масштаба, политической работы, этот «фронтовик», этот «галлиполийский дядька», воспитывавший своих подопечных чуть ли не собственноручным сажанием на знаменитую «губу», — проявил способность свободно и быстро ориентироваться в исключительно сложной и от момента к моменту меняющейся политической обстановке.

В эту эпоху я уже близко познакомился с А. П. Кутеповым и мог составить себе довольно определенное представление о его личности. И я себя порою спрашивал, наблюдая за деятельностью его: в чем коренится этот замечательный такт, побуждающий А. П. Кутепова остерегаться шагов поспешных и непродуманных, но неизменно подсказывающий ему верные решения в тех случаях, когда нельзя не принять какого-либо определенного решения?
И я сам себе давал на этот вопрос ответ, который для многих, кто привык воспринимать А. П. Кутепова, как сурового и даже жестокого военачальника, покажется, может быть, удивительным.

Существуют разные типы человеческого интеллекта. Что значит вообще «умный человек»? Ум А. П. Кутепова был очень своеобразен. И на основании размышления над поведением А. П. Кутепова и на основании прямого и непосредственного восприятия его личности, я пришел к убеждению, что ум А. П. Кутепова находился в его сердце: Кутепов как-то чувствовал верные решения. Он находил их в процессе некой интуиции, следуя какому-то инстинкту, который, как кажется, его никогда не обманывал и ему ни при каких условиях не изменял.

Эта интуиция, этот инстинкт ориентированы были на «предмете», который владел им безраздельно, и которому он служил всем существом своим, всеми помыслами и чувствами. «Предметом» этим была Россия, Россия не отвлеченная, а в том ее конкретном воплощении, которое воспринимал А. П. Кутепов, как борец, как деятель, как человек практики и жизни. В нем не было ни предвзятости ни самоуверенности профессионального политического деятеля. Он был и остался и на новом своем посту прежде всего солдатом, который видел факты и, в простоте своего чисто реалистического восприятия их, добросовестно регистрировал, трезво учитывал и скрупулезно расценивал их лишь под одним углом зрения «простецки-утилитарным»: что, эта факты годны для конкретного делового использования в деле борьбы за Россию или, напротив, они могут только быть использованы для борьбы против России. Факты безразличные не интересовали Кутепова.

Если он проникался убеждением, что перед ним факты, отмеченные знаком непосредственной и несомнительной «борьбы про-тив России», — он с решимостью и спокойствием солдата поднимал на них руку. Но с такой же уверенностью и решительностью он способен был протянуть руку всякому, кто мог быть союзником в «борьбе за Россию», — независимо от каких-либо «привходящих» и «осложняющих» обстоятельств, которые, может быть, оказались бы камнем преткновения для любого «профессионального» политика. Эта солдатская простота, которая согревалась именно сердечным устремлением к России и одухотворялась верой в нее, и давала Кутепову ключ в решению тех, иногда сложнейших, проблем, чтобы не сказать ребусов, которые ставила перед ним действительность.

Кутепов отличался одним свойством, которое питало эти его инстинкт и его интуицию и контролировало их, придавая им как бы объективную значимость. Дело в том, что в своем солдатском глазомере Кутепов опирался не просто на свои субъективным ощущения и мысли. Он опирался на живое ощущение некой среды. И тут мы возвращаемся снова к тому, о чем мы уже один раз говорили:
Кутепов был воплощением русской армии.

Говорят, что Наполеон, подписывая какой-либо указ, касающейся внутреннего управления, неизменно воображал себе, прежде всего французского крестьянина и рисовал себе выражение лица, которое должно появиться у него по прочтении указа. Я не знаю, отдавал ли себе отчета Кутепов в своей «репрезантивности», как представителя русской армии, но я знаю, что когда. Кутепов что-либо решал, то это было решение, которое неизменно отвечало явным или затаенным стремлениям и мыслям лучших представителей русской армии.

Кутепов в составе русской армии был подлинно первым и лучшим среди равных; именно это родство его с управляемой им средой, эта его созвучность ей, постоянно питаемая личным общением с ней, обусловливала исключительную внушительность всякого мнения, высказываемого Кутеповым, и всякого решения, им принимаемого. Его устами говорила армия. Представьте себе человека, по отношению к которому каждый рядовой член армии мог сказать: он думает так, как я, только лучше меня; он чувствует так же, как и я, только лучше меня; он поступает точно так же, как поступил бы и я, только лучше меня. Таким именно человеком был в представлении армии Кутепов — надо ли удивляться тому авторитету и той популярности, которые его сопровождали ?

Однако, здесь таился большой соблазн и большая опасность, и в том, что Кутепову удалось преодолеть этот соблазн и избежать этой опасности, сказался весь государственный размах этого человека. Как легко было Кутепову стать голосом русской армии лишь в ее качестве зарубежного остатка белых армий, как легко было ему законсервироваться в ее узости, стать жертвой тех предрассудков и условностей, которые неизменно и неустранимо зарождаются и укореняются в каждой замкнутой среде.

Этого, однако, не произошло, и Кутепов не только не стал в этом отношении жертвой своей популярности в армии, но, напротив, свою популярность использовал для того, чтобы бороться с тягой к узости и предвзятости, которая, конечно, имела место и в армии. Что же спасало Кутепова? Что давало ему нужную силу сопротивления? Что питало его авторитет, даже поскольку Кутепов возвышался над сознанием среднего представителя возглавляемой им армии? — Прежде всего Кутепова спасало то его интуитивное чувство России, о котором я уже говорил выше. Но замечательно, что н в данном случае это чувство, этот инстинкт, эта интуиция сопровождались и питались каким-то живым, конкретным ощущением среды, ему родственной. В своем ощущении среды Кутепов не ограничивал себя границами зарубежья. Связанный с элементами, находящимися внутри России, он чувствовал и их, он чувствовал внутреннюю России и, в частности, и те элементы армии внутри России, которые не служили законопослушным орудием в руках коммунистической партии, а, напротив, являлись силой, в тайниках своей души остающейся силой русское, жаждущей освобождения России от ига коммунизма, а потому силой, созвучной его, Кутепова, душе.

Последние месяцы и годы перед исчезновением А. П. Кутепова мне приходилось достаточно часто и достаточно подробно беседовать с А. П. Кутеповым о положении в России. И должен по совести сказать, что никогда и ни с кем я не чувствовал та¬кой близости к России, как к этих памятных для меня беседах. Сквозь своего собеседника я непосредственно ощущал эту Россию, слышал ее живой голос.

M. А. Критский на одном собрании, посвященном памяти А. П. Кутепова, рассказал, как во время Великой войны солдаты соседних частей, в тяжелый разгар боя, забегали в роту капитана Кутепова узнать: тут ли черный капитан? Получив утвердительный ответ, успокоенные они возвращались в свои окопы. Не скрою, что у меня по отношению к генералу Кутепову, в бытность его в Париже, было чувство примерно такое же как у этих солдат... Сознание того, что Кутепов находится на своем посту, мне помогало жить и укрепляло мои силы.
И это я говорю не только задним числом: мне довелось это вы¬сказать, конечно, в других выражениях самому А. П. Кутепову.

«Россия и Славянство» уделила в свое время много места Александру Павловичу по поводу двадцатипятилетия служения его в офицерских чинах. Мы напечатали известный очерк Н. А. Цурикова посвятили A. П. Кутепову передовицу. И вот, когда номер был кончен, я, подчиняясь какому-то внутреннему влечению, сел и написал еще небольшое личное письмо А. П. Кутепову. Я говорил в нем, что мне дает глубокое удовлетворение и моральную поддержку самый факт его существования на своем посту...

Я в совершенно других условиях и в другой обстановке сошелся в своих чувствах к Кутепову с упомянутыми только что солдатами соседних с капитаном Кутеповым частей. И я уверен, что в этом своем чувстве я был далеко не одинок...
Теги Кутепов

Дополнительно по теме

    Первый Марковец Первый Марковец
    Я впервые встретился с генералом Александром Павловичем Кутеповым в Каменноугольном районе на ст. Дебальцево, куда он приехал ознакомиться с положением боевых дел на фронте только что принятого им Добровольческого корпуса. Это было ранней весной 1919
    Эавкуация Эавкуация
    Воспоминания о генерале Кутепове (А. Н. Крупенский) Воспоминания о генерале Кутепове (А. Н. Крупенский)
    Воспитанный в духе монархических традиций, сохраняя верность им всю жизнь и работая после революции в монархических организациях, я невольно расцениваю политических и общественных деятелей с точки зрения их отношения к вопросу наиболее мне дорогому — т.
    Александр Павлович Кутепов - очерки (Г. Слиозберг) Александр Павлович Кутепов - очерки (Г. Слиозберг)
    Я, как и все русские беженцы, знаком был заочно с личностью Александра Павловича Кутепова еще в Галлипольские дни. Фигура Кутепова нам всем представлялась легендарной. Его огромный организаторский талант, его абсолютное умение влиять на массы армии,
    Действия при эвакуации Действия при эвакуации
    Сообщение об эвакуации может поступить не только в случае обнаружения взрывного устройства и ликвидации последствий совершенного террористического акта, но и при пожаре, стихийном бедствии и т.п. Получив сообщение от представителей властей или
Яндекс.Метрика
  • Школа тенниса СРЕДА ТЕННИСА
  • ЧОО Альпийский Вымпел
  • КОБУДО
  • ЦЕНТ ПАТРИОТ
  • ЧОО Ассоциация Вымпел
  • АМК
  • Санаторий Кисегач